" Ведьма"

by Елена Хаецкая
начало 8 ИЮНЯ 1522 ГОДА, СВ.МЕДАРД


Инквизиционный трибунал разместился за толстыми стенами Командорского дома Иоаннитского ордена, одного из самых больших домов в Раменсбурге. В большой комнате, под низким потолком, втянув голову в плечи, стоит Рехильда Миллер - как давит на нее этот низкий свод! В комнате почти нет мебели, только у полукруглого, словно бы приплюснутого оконца разместился толстоногий стол.
За столом сидит монах, пишет. Тяжелые сутулые плечи монаха покрыты коричневым плащом.
Рехильда смотрит на него, молчит.
- Расскажи мне о целительстве, - спрашивает он наконец, не поднимая глаз. - Чем ты пользовалась, Рехильда Миллер?
Какой тихий у него голос. До костей пробирает.
- Только тем, что дала мне природа, - насилу выговаривает женщина. - Важно не иметь, важно уметь воспользоваться.
Он роется в своих записях, едва слушает ее ответ. Потом задает новый вопрос:
- Свидетели утверждают, что ты умела заключать чужую боль в камни. Это правда?
- Да, господин.
Быстрый взгляд поверх бумаг.
- Каким образом?
- В камнях содержится божественная сила. Этому учит Хильдегард фон Бинген.
- Труды Хильдегард фон Бинген мало известны и, следовательно, не являлись предметом анализа отцов церкви, так что ссылаться на них не следует, - скучным скрипучим голосом сказал монах. - Но тебе разрешается частично изложить учение, которым ты руководствовалась, если бы оно даже и было еретичным.
Рехильда слегка подалась вперед, заговорила чуть задыхаясь, - она волновалась.
- Когда Бог сотворил своего первого ангела и дал ему имя Ангела Света, Люцифера, Он украсил его драгоценными камнями. Хильдегард говорит, что камни и свет имеют одну природу, ссылаясь на слова Иезекииля: "Ты был на святой горе Божией, ходил среди огнистых камней". Когда же Люцифер через свою гордыню был низвергнут в ад, весь прежний свет и вся мудрость первого ангела перешла в камни и была рассеяна по земле.
Иеронимус фон Шпейер слушал. Какое высокомерное лицо. Невозможно угадать, о чем он думает.
- Ты чтишь Люцифера превыше своего Господа?
И этот его ужасный голос, скрипучий, еле слышный.
Рехильда побледнела. Только и смогла, что покачать головой.
Он ждал. Тогда она сказала:
- Нет. Я хотела только одного - избавить людей от страданий и болезней. В чем же моя вина?
- Ты нарушала естественный ход вещей, - сказал Иеронимус фон Шпейер.
Помолчав несколько секунд, Рехильда осмелилась:
- Что такое "естественный ход вещей", господин?
- Совокупность вторичных причин, направляемых силою судьбы для достижения предначертанного Богом, - ответил Иеронимус еще более скучным тоном, и Рехильда утратила охоту задавать ему вопросы. Она попыталась объясниться иначе:
- Но для чего же тогда существуют врачи? - сказала она. - Зачем же люди дозволяют им лечить больных, облегчать страдания умирающих? Пусть бы умирали без всякой надежды, без помощи.
- Человеческую хворь исцеляют естественными средствами, - ответил Иеронимус. - Естественный ход вещей подобен спокойной воде в пруду. Прибегая к колдовству, ты бросаешь камень в этот пруд. Как ты можешь заранее сказать, кого и как заденут волны, разбежавшиеся во все стороны?
- То, что я делала, не было колдовством, - возразила Рехильда. - Я лишь применила силу, заключенную в камнях. Она УЖЕ была там. Мои действия только высвободили ее. Если бы я умела делать это раньше, я спасла бы дочь Доротеи, которая умерла от удушья, и несчастная женщина обрела бы утешение.
- Доротея была в числе тех, кто донес на тебя, - сказал Иеронимус.
Рехильда онемела на мгновение. Потом вымолвила:
- Зачем вы говорите мне об этом?
Иеронимус поднялся из-за стола, отложил перо.
- Чтобы лишить тебя мужества.
- В таком случае, вы не боитесь, что мое колдовство может повредить ей?
- Нет, - сказал инквизитор.
- Можно, я сяду? - спросила женщина, чувствуя, что слабеет.
- Нет, - спокойно сказал Иеронимус фон Шпейер, и она осталась стоять.
Он прошелся по комнате, о чем-то раздумывая. Потом резко повернулся к ней и спросил:
- Расскажи, как ты повстречала его.
- Кого? - пролепетала женщина.
- Ты знаешь, о ком я говорю, - сказал Иеронимус. - И не лги мне. Я тоже встречался с ним.
- Я не понимаю...
Иеронимус отвернулся, подошел к столу, взял какой-то документ.
- Ты умеешь читать?
- Немного.
Он сунул листок ей под нос, но из рук не выпустил. Рехильда наклонила голову, зашевелила губами, разбирая четкие буквы:
"...сбивчивые и недостоверные показания наряду с прямыми и косвенными уликами, указывающими на несомненную причастность к колдовству и грубому суеверию, приводят нас к выводу о необходимости провести допрос под пытками. По этой причине мы объявляем и постановляем, что обвиняемая Рехильда Миллер, жена медника Николауса Миллера, из города Раменсбурга, должна будет подвергнута пыткам сегодня, .... в семь часов пополудни.
Приговор произнесен..."
Иеронимус отобрал листок, аккуратно положил его на стол, прижал уголок листка тяжелым подсвечником. Женщина почувствовала, как онемели ее пальцы.
Иеронимус взял ее за руку.
- Идем, - сказал он.
Безвольно пошла она за ним, спустилась в подвал, чтобы увидеть то, о чем прежде лишь слышала: заостренные козлы, на которые усаживают верхом, привязав к ногам груз, на 36 часов; кресло, утыканное острыми иглами; тиски, в которых дробят пальцы рук и ног, колесо и дыбу. Ее затошнило, она схватилась за горло, покачнулась и чтобы удержаться на ногах, вцепилась в одежду Иеронимуса.
Он поддержал ее, но не позволил ни уйти, ни отвернуться, а когда она прикрыла глаза, хлопнул по щеке.
- Смотри, - сказал он еле слышно, - не отворачивайся, Рехильда.
Она слабо дернулась, попыталась вырваться. Но выхода отсюда не было. Кругом только толстые стены, рядом только страшный монах в грубом коричневом плаще. Холод и одиночество охватили ее, в горле зародился смертный вой и вырвался наружу отчаянным зовом брошенного ребенка:
- Агеларре!..


Почти два года назад, таким же жарким летом, Николаус Миллер отправился в соседний Хербертинген, небольшой город к северо-западу от Раменсбурга, куда выдали замуж его младшую сестру. Рехильда поехала с мужем.
Это была ее первая отлучка из дома за все неполные двадцать лет ее жизни. Сидя в крытой телеге и слушая, как бубнит под нос возница, нанятый Николаусом:

O reiserei, du harte speis,
wie tust du mir so we im pauch!
Im stro so peissen mich die leus,
die leilach sind mir viel zu rauch...
[Бродяжить - вот горькая сладость,
Солома в волосьях, а в брюхе уж гадость.
Трясусь я в телеге, голодный, больной.
Что станется завтра со мной?..]

Рехильда оживленно вертела головой, смотрела, как поля сменяются лесом, густые заросли - прогалинами и вырубками. В тысячный раз благословляла она Николауса, который вырвал ее из скучного, беспросветного бытия у тетки Маргариты, показал все эти чудеса. И столько их еще впереди. Только бы он прожил подольше, ее добрый муж.
Душу бы дьяволу отдала, только бы с ним ничего не случилось, подумала Рехильда и тут же, по молодой беспечности, забыла об этой мысли.
- Через три версты деревня, Штайнпендель, Каменный Маятник, - сказал возница, обрывая монотонное пение, похожее на гудение толстого шмеля. Он обернулся к Николаусу, уловил одобрение на лице хозяина и сам, в свою очередь, покивал. - Лучше там и заночевать, господин Миллер. Дальше дорога пустая до самого Линденбурга... Да что я рассказываю, сами знаете.
- Хорошо, - сказал Николаус.
Рехильда сжала его руку, улыбнулась. Она была рада всему - и этой поездке, и долгой дороге, и предстоящему ночлегу в чужой деревне, у которой такое странное название - Каменный Маятник.
Возница чмокнул губами, и лошадь побежала быстрее. Телегу подбрасывало и трясло на лесной дороге.
- Дымом пахнет, - сказал вдруг возница.
Николаус встревожился, выпустил руку жены, высунулся наружу, а потом и вовсе перебрался к вознице на козлы.
А Рехильда продолжала смотреть на дорогу и блаженно улыбаться.
Николаус вернулся лишь на секунду - взять длинноствольный пистолет, без которого никогда не пускался в путь.
Война бродила по этим землям многие годы, приучив и мирных людей к оружию. Отдаленной грозой то и дело гремела на дальних рубежах Раменсбургской марки. Сам город не видел чужих солдат вот уже лет сорок. Правда, за год до того, как Рехильда вышла замуж, бесноватый граф Эйтельфриц сунулся было сюда, но был позорно разбит под Брейзахом и дальше не пошел.
До самого Штайнпенделя они никого не встретили. Не было людей и в деревне. Да и деревни, по сути дела, уже не было. Только дымящиеся руины открылись перед путешественниками.
Возница присвистывал и ругался сквозь зубы, Николаус каменно молчал.
Пока мужчины осматривали развалины домов. Рехильда ждала их, сидя в телеге. Потом выбралась и, потрепав смирную лошадку по ноздрям, принялась бродить между остатками домов.
Кое-кто из солдат разбитой армии Эйтельфрица до сих пор бродил по стране. Такие банды мародеров опаснее всего, люди в них подбираются опытные, безжалостные, не имеющие ни прошлого, ни будущего, заранее готовые отправиться в ад. Какая разница, рассуждают они, разве здесь, на земле, не живут они в самом настоящем аду?
- С неделю тлеть будет, - услышала Рехильда голос своего мужа.
Возница солидно соглашался, обстоятельно припоминал подобные же случаи в других деревнях.
"Где же люди? - думала Рехильда. - Если их убили, то где же их тела?"
Словно услышав ее безмолвный вопрос, возница проговорил, обращаясь к Николаусу:
- Местных-то, похоже, всех в один дом - да спалили.
Мужчины выбрали сарай, уцелевший после пожара, и расположились там на ночлег. Рехильде постелили соломы, укрыли теплым дорожным плащом. Но женщина долго лежала без сна.
Мир оказался таким огромным. Ему нет конца. Можно ехать всю жизнь и никогда не увидеть края земли. От этой мысли захватывало дух.
Николаус и возница уже спали. Один - беззвучно, другой - беспечно похрапывал, разинув рот, где недоставало половины зубов.
Осторожно, чтобы не разбудить мужчин, Рехильда встала, закуталась в плащ, выбралась из сарая. Звездное небо простерлось над ней, и запах дыма ударил ей в ноздри.
Но был еще один запах, и он манил и тянул к себе. Это был запах леса, такой настойчивый ночью. Словно услышав зов, женщина вошла в чащу. И сразу в ней все раскрылось: и слух, и обоняние. У нее начались месячные, но она даже не заметила этого.
Она улавливала звуки, которые никогда раньше не достигали ее ушей. Она могла слышать, как в нескольких милях отсюда хрустнула ветка, как в десятках шагов на муравейник падает с дерева лист.
Ее чуткие ноздри ловили сотни ароматов: опавшей хвои, папоротника и мха, можжевельника и дикой смородины. И запах теплой крови - какой-то крупный зверь проходит невдалеке, олень, должно быть.
Рехильда шла, не веря себе, и тонула в новых ощущениях. Ей казалось, что она вернулась домой. В дом, которого никогда не знала. Наконец она вырвалась из плена тесных стен и вечных обязательств перед людьми, для нее почти чужих, - теткой Маргаритой, мужем.
Только лес и она, Рехильда Дорн [Dorn - колючка (нем)].
Хильда Колючка.
А потом и она исчезла тоже. Остался только лес. Рехильда перестала ощущать себя, она точно растворилась во всем, что ощущала, осязала, обоняла, слышала. И стала частицей ночной тьмы.
Потом из этой тьмы вышла вторая черная тень, такая же невесомая и несуществующая, как сама Рехильда, и потому женщина не испугалась.
В лунном свете она разглядела незнакомца. Это был мужчина, высокого роста, бледный, растрепанный. У него был большой тонкогубый рот, острый нос. Пристально глядели на Рехильду светлые глаза. Прядь вьющихся волос выбилась из-под капюшона, упала на лоб, разделив лицо словно бы шрамом.
- Здравствуй, Хильда Колючка, - сказал мужчина.
- Здравствуйте, господин, - ответила Рехильда и поклонилась.
Он подал ей руку, и она приняла эту руку - холодную, сухую, узкую. И они вместе пошли по тропинке, углубляясь все дальше в лес.
- Можешь называть меня Агеларре, - сказал незнакомый человек.
Имя было чужеземное, но Рехильду это не удивило. И она снова нагнула голову в легком поклоне:
- Хорошо, господин Агеларре.
Агеларре рассмеялся негромким, хрипловатым смешком.
- Умница, моя девочка.
Она улыбнулась в темноте. Ей было хорошо с этим человеком. Он нравился ей. Она вспомнила о сожженной деревне и подумала: его обязательно нужно предупредить о том, что в этих краях небезопасно.
- Поблизости бродит банда мародеров, господин Агеларре, - сказала Рехильда. - Будьте осторожны, прошу вас.
- Спасибо, мышка.
Она удивленно вскинула на него глаза - что за странное обращение. Но большой рот улыбнулся ей, и глаза улыбнулись, и она покрепче уцепилась за его острый локоть.
- Божье попустительство заходит слишком далеко, - проговорил Агеларре и скривил губы, - если он позволяет всякому зверью убивать ни в чем не повинных людей, сжигать их дома и посевы.
- Вряд ли те солдаты, которые сделали это, счастливы, - робко возразила Рехильда. - Их грех - самое тяжкое из наказаний. Так говорит наш священник, отец Якоб, и мой муж тоже так считает.
- Да, но они живы, эти солдаты, а их жертвы - мертвы. Разве жить – не высшее благо, доступное человеку?
- Разбойники попадут в ад, - убежденно сказала Рехильда.
- В ад, - задумчиво повторил Агеларре. - Но когда? Не лучше ли позаботиться о живых, чем оплакивать мертвых? Девочка, я вижу в тебе доброе сердце. Скажи, что бы ты отдала за дар помогать людям?
- О, - не задумываясь, ответила Рехильда, - все, что угодно.
И ее глаза наполнились слезами.
Господин Агеларре провел рукой по ее волосам, ловко и незаметно распустил ее прическу, и волна светлых, рыжеватых волос упала на плечи женщины, закутала ее почти до пояса.
- Какие прекрасные косы, - сказал Агеларре.
- Вы хотите взять их? - спросила Рехильда.
- Нет. - Он помолчал немного. - Ты никому не расскажешь о нашей встрече, девочка-Колючка?
- Нет, господин. Конечно же, нет.
Рехильде и в голову не приходило, что возможно иное.
- Так ты думаешь сейчас, пока ночь и мы с тобой в лесу. А когда настанет утро?
Рехильда остановилась на лесной тропинке, удивленно посмотрела на него.
- А когда ты пойдешь в церковь? - сказал Агеларре.
- Я никому не скажу, - повторила Рехильда.
Он поцеловал ее в лоб холодными губами.
- Умница. - Он улыбнулся. - На Оттербахском руднике живет один безобразный старик, Тенебриус. Тебе он знаком?
- Да, господин. Кто же в Раменсбурге не знает Тенебриуса?
- Он непригляден внешностью, но хранит в уме несметные богатства знания. Сходи к нему, мышка. Ему можешь назвать мое имя. Только ему, поняла?
Он взял ее за подбородок, обратил к себе прекрасное лицо. Женщина смотрела на него не мигая, преданно, с любовью. Потом отпустил, и она прижалась к его плечу.
- Слушай, - сказал Агеларре. - Слушай темноту.
Рехильда снова раскрылась ночному лесу, окружавшему ее, и неожиданно услышала: где-то плакал тоненький голосок.
- Кто там? - спросила она.
Агеларре взял ее за плечо и слегка оттолкнул от себя.
- Иди, Рехильда Миллер. Под кучей палой листвы найдешь огонек жизни, готовый угаснуть.
Рехильда доверчиво посмотрела в ночную темноту. И пошла на звук. Она даже не заметила, как Агеларре исчез.
Неожиданно она споткнулась о что-то теплое и мягкое. Плач сменился придушенным визгом. Какое-то существо начало барахтаться под руками Рехильды, отбиваться, лягаться. Острые зубы попытались ее укусить.
Рехильда вскрикнула.
Существо вырвалось и бросилось бежать. И вдруг остановилось, медленно повернулось, наклонило голову.
- Не бойся меня, - сказала Рехильда Миллер.
- Где солдаты? - спросило существо.
Это был ребенок. Девочка лет десяти.
- Не знаю. Они ушли.
- Деревня сгорела?
- Да. Дотла.
- А люди?..
- В деревне никого нет, - сказала Рехильда. - Может быть, остались еще живые, которым удалось бежать, как тебе.
- Но мне вовсе не удалось бежать, - сказала девочка. - Это двое солдат утащили меня в лес, чтобы им не помешали... А потом бросили здесь.
Рехильда осторожно подошла поближе.
- Как тебя зовут, дитя мое?
- Вейде, - сказала девочка. И осмелев спросила: - А вас, госпожа?
- Рехильда Миллер.
Она протянула Вейде руку и крепко сжала детские пальцы. И они пошли по тропинке из леса, к тлеющим развалинам деревни. Когда женщина и девочка выходили из леса, одежда у обеих была в крови.
Разоренное человеческое жилье еще сохраняло тепло людского присутствия. Как не остывшее еще одеяло, где только что спали.


- Значит, он назвался "Агеларре"? - переспросил Иеронимус, улыбаясь уголками губ. - Как он выглядел?
- Рослый. Бледный. Худой. У него большой рот. И глаза как будто глядят в самую душу.
- Он красив?
Женщина смутилась. Она никогда не задумывалась над тем, красив ли господин Агеларре.
- Не знаю... С ним спокойно. Он добрый.
- "Добрый бог для людей", не так ли?
- Если угодно. - Рехильда побледнела, сообразив, что только что призналась в святотатстве. - Вы не записали этого, господин? Я совсем не то хотела сказать.
- Я допрашиваю тебя без нотариуса, - напомнил ей Иеронимус фон Шпейер. - Нас только двое, ты и я. Для того, чтобы твои слова осудили тебя, необходимо по крайней мере наличие двух свидетелей.
Он видел, что эти простые слова успокоили женщину.
Она заговорила снова, более ровным голосом:
- Я хотела сказать, что он... он как отец.
- Он твой любовник?
И снова Рехильда смутилась.
- Я отвечу вам правду, господин.
Иеронимус фон Шпейер повернулся к ней. Она уже привыкла к этому выражению его лица - замкнутому, высокомерному. Оно становилось таким всякий раз, когда Иеронимус фон Шпейер слушал особенно внимательно.
- Вы поверите мне?
- Да, - сказал Мракобес.
- Я не знаю.


В следующий раз Агеларре пришел к Рехильде Миллер ночью. Она спала в доме Николауса Миллера и вдруг открыла глаза. И когда она раскрыла глаза, то увидела его рядом с собой и ничуть не удивилась. Он сидел на краю постели и смотрел на нее. В темноте от его бледного лица исходил слабый свет.
- Идем, - сказал ей Агеларре.
- Куда? - спросила женщина.
- Там чистые луга, там светлые поля, там высокие стога, там черная земля, - сказал Агеларре, - там ходят солнце и луна, там не будешь ты одна...
Потом он встал и вышел. Она пошла за ним, шаг в шаг - прочь из комнаты, прочь из дома, прочь из города - не зная даже, спит или бодрствует. Лишь когда резкий запах теплой крови, исходящий от людей, остался позади, они остановились - посреди поля, где выращивают лен, посреди тончайшей паутины, усыпанной крохотными, нежнейшими голубыми звездочками. И лен, это чудо небесной кружевницы, не пригнулся под их ногами.
Агеларре смотрел на нее и улыбался.
Она никогда не могла понять, был ли он ее возлюбленным. То, что происходило между ними в странном полусне, несомненно, было изменой. Но было ли это супружеской изменой Николаусу?
Агеларре дал ей драгоценные камни, объяснил, как ими пользоваться, исцеляя человеческую боль. Он ничего не "вкладывал" в нее - просто раскрыл те источники, что всегда таились под смертной оболочкой, и дал им выйти на волю.
Потом заговорил с ней о другом:
- Вот уже несколько десятков лет я ощущаю хрупкость равновесия, установившегося в мире.
- Равновесия? - Женщина была счастлива, ей не хотелось вникать в мысли мужчины.
- Между тем, что церковники называют "злом" и "добром", а я называю "Искусством" и "мракобесием", - настойчиво сказал Агеларре и коснулся ее плеча.
И она поняла, что для него это важно, и заставила себя слушать.
- Мир остановился на перепутье двух дорог, замер, не зная, на что решиться. Католическая церковь тянет в одну сторону, древнее Знание - в другую. Церковники хотят, чтобы человек пользовался только теми орудиями, которые можно сделать из дерева или металла, из камня или пеньки. Церковники запрещают пользоваться магией, волшебной силой, которая струится из наших рук. Но это все равно что сказать зрячему: "Ослепни!", крылатому: "Ходи пешком!", здоровому - приказать стать калекой... Как можно забыть то, что уже узнал? Как можно оставить то, что уже достигнуто? И ты - одна из тех, кто может повернуть человечество к Знанию, к Искусству.
- Я не понимаю, - сказала женщина. - Что плохого может быть в Искусстве? Ты научил меня помогать людям, избавлять их от страданий. Ты открыл мне красоту и богатство мира. Нет ничего плохого в том, что делаю я или делаешь ты. За что же они так стремятся уничтожить нас?
- Из страха, - сказал Агеларре. - Им ненавистно все, что непонятно. Такова толпа. А церковники возглавляют ее. Все, кто осмеливаются мыслить, любить, смеяться, отличать добро от зла, - все ЕРЕТИКИ.
Женщина вздрогнула всем телом, но тяжелая рука Агеларре, лежащая на ее плече свинцовым грузом, уняла дрожь.
- Ты не должна позволить им убить тебя. Обещай, что будешь осторожна, Хильда Колючка.
- Да, - еле слышно сказала она.
- Сейчас в вашем городе лютует Иеронимус фон Шпейер. Страшной косой выкашивает всех, кто хоть на ладонь превосходит других красотой, талантом или знанием. Трудно тебе будет ускользнуть от него. Страшнее чумы Мракобес, будь он проклят.
Он повернулся, чтобы уйти, оставить ее одну посреди поля.
- Постой, - крикнула она ему в спину - узкую, прямую.
- Иди домой, женщина, - сказал Агеларре, не оборачиваясь. - Храни мои дары. Тенебриус расскажет тебе то, что не успел рассказать я.
- Когда мы увидимся снова?
- Я приду. Иди домой, Хильда.
Рехильда закрыла глаза, чтобы удержать слезы, а когда вновь открыла их, то увидела, что лежит у себя в спальне, и Вейде стоит над ней, держа в руках большую чашку для умывания.


Тихий шорох камней под ногами.
Как горы, громоздятся отвалы, закрывают черное небо. Луна то ныряет в тучи, то вновь показывается. Черный крест, вбитый в глотку Обжоры, распростер руки, словно хочет схватить ночного путника.
Закутанный в темный плащ с капюшоном, пробирается по отвалам человек. Еще один камешек срывается из-под башмака, скатывается вниз. И замирает человек - черная тень на черном фоне отвала.
Семь сотен лет назад пришли на эту землю люди с кирками и лопатами, разрыли берег Оттербаха, расковыряли склоны Разрушенных гор, прорыли глубокие шахты, построили лестницы в бездну. С той поры земля стонет от человеческой грубости. То и дело смыкается над шальными человечьими головами. Но люди не отступаются, снова и снова грызут породу своими инструментами.
Солдаты, в доспехах насилующие непорочных монахинь, не так грубы, как горняки.
Даже сквозь подошвы башмаков ощутим жар страдающей земли, ее бесконечная горячка. Здесь больна земля, почему же никто не слышит ее стона?
У человека в плаще есть драгоценный камень. Не куплен, подарен, передан из рук в руки. На него не налипла грязь купли-продажи - всем известно, то, что сойдет с купеческой руки, вовек не отмоется.
В пальцах вертит камень. В бледном лунном свете мелькает светлейшая зелень. Два кристалла-близнеца, как два маленьких белых гриба, сросшиеся между собой. Грани слабо выражены. "Обсосаны", говорят рудознатцы.
Слово искривляет губы, видные из-под капюшона. Крупные, красивые губы.
Светлая прядь выбивается из-под черной ткани.
Женщина.
Стоит на отвалах, возле могильного креста, над мертвыми горняками, озаренная мимолетным лунным светом. Капюшон упал на спину, волосы кажутся седыми; в руке камень.
Шорох за спиной - одна из собак, охраняющих по ночам рудник. Огромный сторожевой пес, пасть беззвучно раскрыта, сверкают клыки. Не брехать обучено животное; убивать. Женщина протягивает руку. Ей незачем бояться, знает заклинание от собачьего лая и собачьего гнева.
- Пропусти меня, сукин сын, - говорит она звонким, красивым голосом.
- Я за распутством пришла, не за кражей.
Пес замирает на месте, тяжко дыша. Злоба душит его. Чужая воля, сильнее собачьей, не дает ему сделать ни шагу. А женщина тихо смеется, поддразнивает, спиной поворачивается. Впиться бы в этот тонкий затылок. Пес не понимает, что мешает ему сдвинуться с места, тихонько, жалобно скулит. Горящие песьи глаза провожают ведьму долгим взглядом.
Ощупью нашла дверь в знакомую хижину Тенебриуса, поскреблась у порога. Скрипучий голос спрашивает в темноту:
- Ты, Кунна?
Настоящее имя женщины - Рехильда Миллер, красавица, умница, целительница. Но какое дело Тенебриусу до имен?
- Я принесла, - тихо говорит женщина.
Дверь бесшумно приоткрылась, на пороге возникла угловатая тень.
- А... Ну, проходи. Что торчишь на пороге? Комаров напустишь. Одни неприятности с вами, бабами.
Женщина поспешно входит в дом, и старик захлопывает за ней дверь. Не успела отдышаться и оглядеться, как уже тянет руку к ее сокровищу:
- А ну покажи.
Она отдергивает руку.
- Да не прячь ты его, как малолетка пизду, - ворчит старик. - Недевочка уже.
Нехотя она разжимает пальцы. При ярком свете свечи камень кажется мельче, тусклее, белесее.
- Хорош, - завистливо бормочет старик. - Кто тебе дал его, а?
- Агеларре.
Имя дьявола само собой сошло с ее губ, красивое, как громовой раскат июльской ночью.
- Неужто сам? - Тенебриус трясет неопрятными лохмами. - Хороший камешек...
Глаза - две ярких черных точки на древнем лице - уставились на женщину с непонятным, страшноватым выражением. Всякий раз при виде этих глаз Рехильда пугается, всякий раз привыкает к отшельнику заново.
- Согрей воды, Кунна, - говорит старик.
Женщина снимает плащ, собирает распущенные волосы в узел на затылке. Как простая деревенская баба, наклоняется над большим трехногим чаном, где вода кипит без огня, ковшом сливает в деревянную бадью. От воды поднимается пар, заволакивает жалкую комнатушку. Тонут в полумраке и тумане куча грязных тряпок в углу - постель старика, бочонок - его кресло, засаленная корзина с черствым хлебом - его ужин, покосившаяся полочка над дверью, где собрано все его богатство - горы глиняной посуды, что ни склянка, то тайна или чудо, здесь под плесенью варенье, там целебные коренья, кость верблюда из Алеппо, грандиозна и нелепа, от сожженного еретика полусгоревшая рука, амбры серой два комка, желтой серы три куска, все вокруг пропахло гнилью, все покрыто жирной пылью...
Кряхтя и охая, но камень из руки не выпуская, старик задирает подол своего ветхого одеяния, засовывает тощие ноги в бадью. От удовольствия стонет.
- Как из дома-то выбралась, нормально? Муж не поймал?
- Он спит, - сказала Рехильда нехотя. - Ни о чем не догадывается.
Неумолимое время одерживало последнюю победу над Николаусом. У него все чаще болела хромая нога. Рехильда подолгу просиживала возле его постели. От прикосновения ее теплой, сильной ладони становилось легче, боль словно стекала, уходила прочь.
Этот немолодой, некрасивый, молчаливый человек, всегда так добр к своей жене. Рехильда и к ведьмовству обратилась только ради того, чтобы помочь своему мужу, избавить его от боли.
А потом стала помогать и другим. Люди приходили к ней хворые, бессильные, а уходили исцеленные, избавленные от недугов.
Она жадно училась. Боялась не успеть узнать всего, что ей понадобится. Потому что Николаус становился старым и больным. Настанет день, когда она отплатит ему за его терпение и доброту, вырвет из лап смерти, как некогда он спас ее от нищеты и голода.
В нерешительности стояла Рехильда возле бесноватого старца. Тот неожиданно вскинул к ней лицо, сморщил гримасу.
- Глядишь, как собака на хозяина, когда куска просит, только что хвостом не виляешь, Кунна.
- Скажи, Тенебриус, почему ты называешь "Кунна"? Что означает это имя? - только и спросила.
- Имя латинское, обозначает сущность женскую, сиречь "блядь", - охотно разъяснил старик. - Все вы на одно лицо, бабы... Недосуг запоминать ваши клички. В мое время у женщин вовсе не было имен.
Тенебриус такой древний, что невозможно понять, хочет ли он обидеть или же просто болтает, что на ум пришло.
- А звали ваше сорочье племя по отцу, либо по мужу. И если бы у меня была жена, ей имя было бы - Тенебрия, вот и все.
Переступил в бадье ногами, плеснул водой через край. Не заговорил - забормотал себе под нос, так что женщина вынуждена была низко наклониться к нему ухом:
- Природой тепел берилл, силой наливается в третий час пополудни. Пена воды вскипает в тот час, когда солнце входит в расцвет свой, и оттого крепок берилл. И сила его более от воздуха и воды...
И повернул к женщине уродливую рожу. У самых глаз Рехильды - разинутый беззубый рот. Изо рта вместе с гнилым запахом вылетел вопрос:
- Поняла, блядища?
- Да.
Она выпрямилась, стряхнула с платья капли воды.
Красивая женщина Рехильда, рослая, статная, с густыми светлыми волосами, в зените женской зрелости.
Старческие глазки оглядели ее с неудовольствием.
- Много о себе думаешь, - рявкнул Тенебриус, - мало о природе вещей. Все вы, бабы, таковы...
Погрозил ей костлявым пальцем.
- Ступку возьмешь яшмовую, пест тоже из яшмы, но иного цвета. Ступку лучше зеленую, пест черный, - поучающе сказал старик.
Женщина вся слух и внимание: в книгах того, что рассказывает Тенебриус - из какой преисподней появился жуткий старец? - не найти.
- Изотрешь камень в порошок.
Сильнее стискивает Рехильда пальцы над камнем, ощущает его теплые грани. Как жаль ей дробить это природное совершенство.
- Изотрешь, - повторил дед, который словно бы прочел ее мысли, - в тончайший порошок. И поместив в сосуд яшмовый, храни, дура-баба, тщательно храни. Это хорошее противоядие. Насыпь порошка в ключевую воду... Есть теперь в городе ключевая вода-то?
Рехильда кивнула.
- И дай страдальцу выпить. Пусть на пустой желудок пьет, нечего брюхо набивать. И высрет с говном всю свою отраву. Раньше это средство всегда помогало, когда хотелось, чтобы помогло. А хотелось не всегда, но про то другой разговор. Ты-то, потаскуха, всех жалеешь, ну ладно, дело твое. Жалела бы через одного, прожила бы с мое, а так не дотянешь и до сорока.
Женщина вздрогнула. Старик заметил это, захохотал, забил в воде ногами.
- Напугалась? Так тебе и надо.
- Откуда тебе известно, что будет?
- Время, - сказал старик.
И замолчал. Рехильда терпеливо ждала, стоя с кувшином в руке. Потом Тенебриус проскрипел как-то особенно неприятно:
- Время имеет начало и имеет конец, как все, что было сотворено. И этот конец уже существует. Что же препятствует тебе ходить взад-вперед по уже проторенной дороге? Многие делают это. А ты почему не можешь?
Он так долго смотрел на Рехильду, что та смутилась.
- Не знаю.
- А я знаю, - рассердился старик, махнул сухой рукой. - Оттого, что ты дура-баба. Подлей кипятку-то. Остыла вода за болтовней.
Женщина повиновалась.
- Как я умру? - отважилась спросить она.
- Глупой смертью, - отрезал Тенебриус.
И прикрыв глаза, заговорил о другом, заговорил так быстро, что Рехильде пришлось отбросить все другие мысли - только слушать и запоминать, потому что писать она не умела.


Каждая болезнь из одолевающих человека подобна изгнанию падшего ангела из божьего рая. Ибо почему заболевает человек? Потому, что у него недостает некоей добродетели, а именно - той, отсутствие которой и вызывает соответствующую болезнь. Излечение возможно лишь в том случае, если больной вынужден осознать эту недостачу и обретает таким образом надлежащую добродетель.
Так, распущенность исцеляется дисциплиной, бесстыдство - стыдливостью, жестокость - милосердием, трусость - победоносностью, гневливость - терпением, непотребство - сдержанностью, ожесточенность - великодушием, ложь - правдой, задиристость - миролюбием, непослушание - подчинением, бесхребетность - силой воли...
Человек с Божьей помощью наделен пятью органами чувств. Цвет и символ предназначены для глаз, звук - для уха, запах - для носа, вкус и речь - для языка, осязание - для кожи. Трусость - болезнь кожи, от которой последняя покрывается мурашками, и потому надлежит кожные болезни исцелять камнями, которые предназначены также для изгнания трусости. Лучше всего служит для этой цели фиолетовый аметист...
(Из поучений Хильдегард фон Бинген)



13 ИЮНЯ 1522 ГОДА, СВ.АНТОНИЙ ПАДУАНСКИЙ


- Когда ты повстречала Агеларре, тебе было одиноко и скучно, - сказал Иеронимус.
Рехильда смотрела в тяжелое лицо инквизитора, молчала. Ее душил этот подвал, где застоялся запах страха. Он не торопил ее, пусть обдумает ответ.
Сейчас они просто разговаривали, два человека, случайно встретившиеся в мрачном лесу страхов и страданий, где вместо деревьев - орудия пытки, вместо рек - желобки для стока крови, вместо неба - закопченный потолок, вместо солнца - пыточный горн, вместо звезд - тусклые свечи.
Наконец Рехильда сказала:
- Когда вы произносите его имя, господин, страх уходит из меня и возвращается надежда.
- Так сильно ты его любишь?
- Наверное. Он показал мне, какой чудесной силой я обладаю, и в мою жизнь вошла радость. Он задавал вопросы, которых не задавал мне раньше никто, ему было интересно все, что было интересно мне. Я думаю, что он по-настоящему полюбил меня, потому что ему нужна была моя душа, а не мое тело.
- Настоящая любовь часто минует тело, обращаясь прямо к душе, - согласился Иеронимус.
- Раньше моя жизнь протекала как во сне, а потом словно забрезжила заря, - сказала Рехильда. - Вот что такое для меня господин Агеларре. С его помощью я стала побеждать болезни и страдание и узнала, что такое быть счастливой.
- К чему ты стремилась, Рехильда?
Она замолчала, ошеломленная. Потом вымолвила:
- Вы иногда задаете мне точно такие же вопросы, как господин Агеларре.
- Потому что меня тоже интересует твоя душа, - сказал Иеронимус.


- К чему ты стремишься? - спросил ее однажды Агеларре.
И она удивилась. Разве это не очевидно?
- Я хочу, чтобы люди стали счастливее.
- Разве это достижимо? - поинтересовался Агеларре.
- Конечно. Когда что-то болит, а потом перестает болеть, - разве человек в этот момент не счастлив?
- Возможно. Пока еще помнится боль. Но не означает ли это также, Рехильда, что для того, чтобы человек обрел свое жалкое мимолетное счастье, его нужно сперва припугнуть? Показать, что он может потерять даже то ничтожное достояние, которым обладает, а потом - не отобрать?
И, видя, что женщина не понимает, добавил:
- Наслав болезнь, потом исцелить ее.



14 ИЮНЯ 1522 ГОДА, СВ.ЕЛИСЕЙ


Ее знобило. Ноги стали как из ваты. Когда утром Иеронимус фон Шпейер вошел в камеру, где была заперта Рехильда, женщина не смогла встать. Поднялась - и тут же мешком осела на пол. Ремедиос Гааз подхватил ее и подивился тому, каким горячим было ее тело. Даже сквозь грубую рубаху кожа Рехильды обжигала ладони. Голова ее клонилась, глаза сонно закатывались. Она еле ворочала языком.
Ее потащили куда-то и заставили стоять и отвечать на вопросы, и она бормотала, бормотала, только бы угодить им, только бы наелись ее ответами и оставили бы ее одну - сгорать в этом огне.


Ведьмы подвергаются более легким или более мучительным пыткам, смотря по тяжести преступления. Во время пыток им задаются вопросы касательно тех проступков, за которые их пытают. Допрос во время пыток записывается нотариусом. Если умеренно пытаемый продолжает запираться, то перед ним раскладываются иные орудия пытки, и он предупреждается, что они будут применены к нему, если он не скажет правды. Если он и после того упорствует, то в его присутствии читается приговор о продолжении допроса под пыткой на второй или третий день.
Судье следует позаботиться о том, чтобы заключенный все время между пытками был под наблюдением стражи. Ведь черт посетит его и будет его искушать наложить на себя руки...
("Malleus Maleficarum")



15 ИЮНЯ 1522 ГОДА


Усталость пересиливала все - и страх, и боль. То и дело женщина проваливалась в бесконечный ватный сон. Но через мгновение новая боль вырывала ее из сна и заставляла грезить и мучиться.
Сначала ей думалось о матери, почти совершенно забытой. Мать была сухопарой женщиной, у которой дурно пахло изо рта. Мать наклонялась совсем низко над маленькой девочкой и бранила ее этим вонючим ртом за какие-то провинности - ребенок не понимал, за какие. Однажды мать легла на лавку, тяжелая, деревянная. Девочка коснулась ее руки и испугалась: рука была как полено. Ребенка грубо отпихнули - она не видела, кто, видела только засаленную юбку. Она вцепилась в эту юбку, как вошь, и ей было очень страшно.
Потом настало время тетки Маргариты. Ее лицо почти ничем не отличалось от материнского. Но побои Маргариты помнились лучше. И постоянный голод.
Маргарита Дорн скончалась от удара полгода назад...
- Я убила ее, - торжествующе сказала Рехильда Миллер. - Ее дряблое горло сочилось у меня между пальцев, как сырая глина.
Это был лучший день ее жизни. Она помнила его почти по минутам.
Утро, светлое окно, она сидит за ткацким станком. В груди, глубоко-глубоко запрятанное от всех, зарождается и растет предчувствие огромного счастья. Она боится пошевелиться, чтобы не спугнуть это ощущение, чуткое, как лесной зверек. Она знала: ночью Агеларре придет к ней.
Вот как это было.
Он появился, едва только рогатый месяц поднялся над водами Оттербаха. У него было прекрасное сияющее лицо. Я полюбила этот большой рот и острый нос. Может быть, я заманила в свою постель Бальтазара Фихтеле только потому, что он немного похож на Агеларре. Но я не хочу сейчас говорить о Бальтазаре Фихтеле. Я хочу говорить об Агеларре.
У него светились руки. Он осторожно раздел меня. Впервые в жизни я стояла обнаженная перед мужчиной. Я вообще впервые сняла с себя все одежды и не спешила надеть их снова. И мне не было ни страшно, ни стыдно.
С ним не бывает ни страшно, ни стыдно.
Он провел рукой по моему телу, и оно стало светиться, как и его пальцы. Он коснулся моих локтевых впадин, и ключиц, и подмышек, он накрыл ладонью мой пах. Больше ничего не делал, только прикасался. Но от этих прикосновений все мое тело загорелось, и меня пронзило наслаждение, какого я никогда не знала. Ни в те дни, когда Николаус Миллер был еще в силе. Ни потом, когда легла в объятия Бальтазара Фихтеле. Бальтазар - мальчишка по сравнению с Агеларре. Одно прикосновение руки моего господина значит для меня больше, чем вся любовь Бальтазара.
Но он не занимался со мной любовью, мой господин.
Неожиданно я испугалась, потому что настал день. Он заметил мой испуг, засмеялся и сказал, что я глупышка. Ночь едва началась. Просто я стала видеть в темноте. И я поняла, что он прав. Он никогда не ошибается. Кто угодно может ошибиться, только не Агеларре.
Он взял меня за руку и вывел из дома. Мы прошли через город, и никто нас не видел, хотя мы встретили несколько человек на улицах - ночную стражу и кривого Крамера-Мусорщика. Мне показалось, что он-то как раз нас и заметил, но потом я сообразила, что он немой и все равно никому не расскажет, и засмеялась.
Я смеялась и смеялась, и мое тело становилось все легче и легче, как будто земле было весело нести на себе такой легкий груз, как мое тело. И я поняла, что могу взлететь, если захочу. Но я не хотела, потому что Агеларре шел по земле.
И вот мы уже за городом, на склоне холма. Черный Оттербах течет перед нами, черный крест над Обжорой вырисовывается на фоне неба, где еще не до конца угасла заря.
Мне всегда было страшновато возле зловещего креста, но сегодня меня просто передернуло, когда я его увидела, и я поскорее отвернулась. Кроме того, я знала, что там, под крестом, схоронен новый мертвец. И лучше бы ему оставаться мертвым, подумала я, потому что он, вероятно, мог воскреснуть и отомстить мне.
Но потом я опять вспомнила - рядом с господином Агеларре можно ничего не бояться. И снова меня разобрал смех.
Он сломал ветку со старой ивы и провел по ней рукой, так что она засветилась и засияла, как будто там, внутри, горела свеча. Он взял меня рукой за бедро и заставил расставить ноги пошире, а потом вложил мне между ног эту ветку, как будто я ее оседлала. И от этой ветки шло такое нестерпимое наслаждение, что мне захотелось плакать. А он отпустил меня и крикнул:
- Лети!
И я взлетела.
Земля простерлась подо мной. Она была залита светом, точно стоял ясный день. Только гораздо более ярким, чем бывает даже в самый солнечный день. Вот наш город и наша улица, а вот луга, куда пастухи выгоняют пастись городское стадо; дальше поля, возделанные под рожь; видела я и рудник, и реку, и Разрушенные горы, откуда много столетий назад спустились три старателя.
Чем выше я взлетала, тем прекраснее казалось мне все, что я видела внизу.
Чудесный полет открывал мне красоту земли, на которой я живу. Он преобразил все вокруг, озарил дивным светом давно знакомые места. Какой желанной была эта красота! Сперва мне захотелось перенести ее на гобелен, показать другим, создать работу, которой восхитился бы весь мир. А потом я поняла, что совсем не этого мне страстно хочется. Я жаждала обладать этой красотой одна. Я мечтала властвовать над нею.
Я увидела Агеларре, он простирал ко мне руки, и я влетела прямо в его объятия, хохоча и рыдая, и он прижал меня к своей груди.
- Ты никогда не сможешь забыть того, что видела, - сказал он, и я знала, что он говорит правду.
И он сказал мне, что сейчас я могу сделать все, что захочу.
- Ты видела совершенство, Рехильда Миллер, - сказал он. - Лучшее из сотворенного. Весь мир лежит у твоих ног.
Таков был дар Агеларре.
И я была согласна с ним - всей душой.
Тогда он заговорил о тех, кто марает прекрасную землю. О злых, увечных душах. О жадных, о бесчестных. И после увиденного люди показались
мне ничтожнее вшей.
Он дал мне право судить их. Разве не вычищаем свое платье от насекомых?
И я подумала о тетке Маргарите, о ее грязной убогой лачуге, о вони, которая расползалась от ее лохмотьев, о ее убогой стряпне, тяжелой руке, и ее сердце представилось мне подобным заплесневелой корке хлеба.
Агеларре жадно смотрел на меня. Казалось, он видит все мои мысли. И когда я подумала о тетке Маргарите, он крикнул:
- Убей ее, Хильда!
Я протянула руки. И мои руки стали бесконечно длинными, они прошли сквозь городские стены, сквозь стены домов, они добрались до горла тетки Маргариты и стиснули на нем пальцы. Я видела, как она корчится и бьет ногами по кровати, а потом обмякает и обвисает, и мне было весело, мне было очень весело, и Агеларре стоял рядом, и я думала о том, что теперь мы двое властвуем над этим великолепным миром.



22 ИЮНЯ 1522 ГОДА, СВ.АЛЬБАН


Обнаженная женщина лежала на лавке. На пересохших губах запеклась кровь. Губы шевелились, выталкивая все новые и новые слова.
Иеронимус фон Шпейер стоял в ногах скамьи и безразлично смотрел на эту содрогающуюся окровавленную плоть. Когда она замолчала, он сделал знак палачу, жилистому малому в кожаном фартуке, и тот окатил женщину ведром холодной воды, в который уже раз вырывая ее из небытия. Иоганн Штаппер, писарь, усердно строчил, скорчившись за маленьким столиком.

"Обвиняемая Рехильда Миллер, будучи подвергнута допросу под пытками, созналась в том, что вступила в преступные сношения с дьяволом, который обучил ее множеству мерзостей. По наущению дьявола и с божьего попустительства означенная Рехильда Миллер творила свои черные дела, как-то убийство своей родственницы, Маргариты Дорн, убийство нищего, известного в городе как Тенебриус, убийство своей прислуги, Анны Занг, известной также под прозвищем Вейде ("Лужайка")...
Принимая во внимание тяжесть преступлений, совершенных Рехильдой Миллер..."


Она звала, звала его - своего господина. Того, кто показал ей красоту мира и научил радости властвовать.
И он пришел, и его красота была такой, что ей стало больно. Он провел пальцами по ее страдающему телу, и оно перестало воспринимать боль.
Но потом появился другой - безобразный, с темными волосами и тяжелым взглядом. И светлый господин отшатнулся, тонкие черты его исказились, и женщина с ужасом заметила в них тот же страх, что терзал ее.
Несколько мгновений Иеронимус смотрел на дьявола, а потом сказал сквозь зубы:
- Пшел вон.
И Агеларре съежился и уполз куда-то в темную щель. Рехильда смотрела, как мерцает искорка - в дальнем углу, там, куда упирался желобок для стока крови. А потом искорка погасла.
И вернулась боль.


Той ночью Рехильда снова пришла к Тенебриусу, своему учителю. Пришла, кипя от гнева, переполненная горем.
Старик услышал, как она скребется под дверью, отворил. Рехильда вошла и с порога сказала:
- Вейде умерла.
- Не забивай мне голову, - рассердился Тенебриус. - Эка новость.
- Ты виноват в ее смерти, - сказала Рехильда, еле сдерживая ярость.
- Я в глаза ее не видел, твою Вейде, - напомнил женщине старик.
- Ты, - с ненавистью повторила Рехильда.
- Отчего девчонка померла? - спросил старик деловито.
- От яда.
- Сама и отравила, поди?
Рехильда сдалась - заплакала.
- Я не убивала ее.
- Ладно тебе по какой-то девке убиваться, - миролюбивым тоном проговорил старик. - Цена ей была в базарный день два гроша. Благодаря тебе она лишних два года на этом свете проторчала. Без тебя подохла бы куда раньше. Об этом думай, а не о глупостях, которые по бабьему делу натворила.
- Я на похороны не пошла, - сказала Рехильда. - Обрядила ее, мою девочку, и отдала в руки соседей.
- Ну и дура, что не пошла. Теперь говорить начнут, что ты извела и что боялась рядом встать, чтобы из девки яд не пошел. Знаешь ведь, что в присутствии убийцы из отравленного начинает вытекать отрава. Из ушей, из носа, изо рта...
- Перестань, - взмолилась Рехильда.
- Не перестану! - озлился старик. - Молода еще учить меня. Ходишь ко мне, так слушай, когда я говорю.
- Ты мало говоришь.
- На большее у тебя все равно ума не хватит.
- Я не хочу, чтобы из-за моего невежества гибли люди.
- Чем больше ты будешь знать, тем больше людей будет умирать из-за тебя, Рехильда Миллер. Таков закон. Причиняемые человеком разрушения становятся страшнее по мере возрастания его возможностей.
- Ты должен научить меня, - повторила Рехильда с непонятной угрозой в голосе.
- Мне некогда. Я устал. Я очень устал.
Тенебриус помолчал, пошевелил грязными пальцами босых ног.
- Устал. Надоела. Блядища. Уходи.
- Это я устала ходить к тебе, как побирушка, выцарапывать из тебя жалкие крупицы знания! - закричала Рехильда Миллер. - Старый вонючий козел!
- Убирайся.
- Дай мне хотя бы книг, - в исступлении крикнула женщина. - Дай мне книги, и я прочту их.
- Сперва научись читать!
- Николаус учил меня, я уже знаю буквы, - запальчиво сказала Рехильда. - Из-за моего невежества могут погибнуть люди. Я хочу приносить им добро, только добро.
- От баб только зло. Я бы стал учить мужчину, если бы он пришел. Но мужчина не приходит.
Рехильда выпрямилась во весь рост, скрестила руки на груди.
- Но я должна знать, - сказала она. - Знать то, что скрываешь ты. Где ты хранишь свои знания, Тенебриус?
- В голове, - рявкнул старик и снова затрясся от хохота.
Женщина отвернулась, пошарила возле печки. И неожиданно в ее руках оказалась кочерга.
- В голове? - переспросила она странно севшим голосом. - Хорошо, я открою этот тайник.
Старик поднял руку, беспомощно прикрыл лицо. Удар кочерги обрушился на копну растрепанных волос. Раздался хруст. Тенебриус упал.
Женщина промахнулась, кочерга лишь задела кость, и старик был еще жив. Он копошился на полу своей хижины, бил ногами, в горле у него клокотало.
Рехильда размахнулась и ударила второй раз. Попала по руке, перешибла кость. Старик покатился в сторону.
Третьим ударом она разворотила ему ребра. Обезумев от ужаса, выдернула кочергу из изуродованного тела и наконец раскроила голову.
И хлынула не кровь и не мозги. Труха и пыль потекли из страшной зияющей раны. Отбросив кочергу, Рехильда опустилась на колени, запустила руку в рану. Вынула свиток, потом второй, третий. Всего их было девять. И каждый, оказавшись на открытом воздухе - пусть даже это был спертый воздух хижины - чернел и рассыпался в прах.


- Я убила его за то, что он не хотел меня научить. Он дал мне неполное знание, это хуже, чем никакого. Я хотела добыть его книги. Он посмеялся надо мной, он посмеялся над Агеларре, уже за одно только это он был достоин смерти.
- Расскажи, как ты убила Вейде.


Вейде.
При звуке этого имени сердце Рехильды болезненно сжалась. Такая нежная, такая беспомощная, остроносенькая девочка с испуганным взглядом. Вейде была по-собачьи привязана к своей госпоже, ела из ее рук, готова была спать у ее постели. Когда Рехильда занялась составлением нового противоядия, девочка сидела у ее ног, смотрела. Ей ничего не нужно было, только находиться рядом, угождать, ловить каждое слово Рехильды. Красивой, доброй.
Закончив работу, Рехильда вытерла руки. А потом что-то подтолкнуло ее, и она взяла с полки коробку, где хранила яды.
Велела Вейде принести вина. Та повиновалась, вернулась быстрее молнии. Рехильда высыпала в бокал щепотку яда. Встала - в одной руке бокал с отравой, в другой - с противоядием, чудесным даром Тенебриуса и Агеларре.
И девочка тоже встала, повернулась к своей госпоже, запрокинула лицо, доверчиво улыбаясь.
Рехильда протянула ей бокал с ядом и сказала:
- Пей.
Вейде взяла, подержала мгновение в руке и не задумываясь выпила. Любящим взором следила за ней Рехильда, свято веря в чудесные свойства своего противоядия. И дала девочке второй бокал, с противоядием. И снова сказала:
- Пей.
И Вейде выпила второй бокал.
А потом побледнела и осела на пол.
Она умерла почти мгновенно. Как будто заснула у ног своей госпожи.


Страдающему от лихорадки можно присоветовать обратиться к топазу, прозрачному драгоценному камню, и пусть в хлебе или мясе или любом другом кушанье сделает три углубления. И пусть нальет в них вино и увидит в этом вине свое отражение. И пусть скажет: "Созерцаю себя в вине сем, как херувим в зерцале божьем, дабы сия лихоманка оставила меня и сия лихорадка сошла с меня в отражение мое". Пусть делает так трижды в день и исцелится.
Если же в хлебе или мясе или в любом другом кушанье, в воде, вине или любом другом напитке заключается яд и топаз лежит поблизости от этого кушанья или питья, то поднимется шум великий, как если бы рядом плескало море, как если бы невдалеке волны прибоя с силой бросали на скалы мусор от кораблекрушения...
(Из поучений Хильдегард фон Бинген)


Волны с силой обрушивались на скалы, разбивая об их крутые острые бока мусор кораблекрушения, и имя скалы было Рехильда Миллер. Она задыхалась. Волны причиняли ей нестерпимую боль, сломанные мачты ранили ее тело, мокрые паруса залепляли рот и глаза.
- Она еще не очнулась, - донесся голос Иеронимуса.
Вторая волна.
Третья.
Рехильда простонала, шевельнулась, и Иеронимус поднял руку, останавливая палача с занесенным было ведром.
- Я не хотела убивать Вейде, - пролепетала Рехильда Миллер. - Это вышло случайно.
Иеронимус фон Шпейер долго смотрел на нее своим непонятным тяжелым взглядом. Потом сказал:
- Злые поступки совершаются добровольно.



26 ИЮНЯ, СВ.АНТЕЛЬМ


Он пришел.
Рослым, в великолепной сверкающей одежде, с пылающими глазами, рот дергается, кривится. Вьется в руке хлыст.
Красавица Рехильда Миллер в грубой рубахе, исхудавшая, с забинтованными руками, корчилась на жесткой лавке, пытаясь заснуть.
Агеларре остановился над ней, посмотрел. Она не замечала его, все ворочалась, стонала, бормотала себе под нос. И тогда он огрел ее хлыстом, так что она вскрикнула и подскочила.
И увидела над собой яростное прекрасное лицо дьявола.
- Ты предала меня, - сказал Агеларре. - Ты разболтала ему о нашей любви.
- Агеларре, - выговорила Рехильда и потянулась к нему руками.
И дьявол снова хлестнул ее кнутом.
- Ты продалась Иеронимусу, - повторил он. - Завтра ты умрешь.
Она села на лавке, сложила на коленях руки в толстых серых бинтах, нагнула голову.
Агеларре засмеялся, и подвальная камера наполнилась серебристым лунным светом.
- Дура, - сказал он. И засмеялся еще громче. - Кунна.
Женщина заметно вздрогнула.
Агеларре привзвизгнул от удовольствия.
- Ты умрешь, - повторил он. - И твой бог не примет тебя.
- Почему я должна умереть? - тупо спросила женщина.
- Если Иеронимус фон Шпейер обещал тебе жизнь - не верь. Они всегда обещают, а заканчивается одинаково. Один судья клянется, что не тронет ни волоса на твоей голове, а потом другой, такой же лицемерный, с чистой совестью отправит тебя на казнь.
- Иеронимус фон Шпейер? - повторила Рехильда Миллер. Подумала. Потом качнула головой, мотнув слипшимися от пота волосами: - Нет, Агеларре.
Иеронимус фон Шпейер ничего не обещал мне.
Агеларре заскрежетал зубами.
Она подняла голову, посмотрела.
- Ты уходишь?
- Будь ты проклята, Рехильда Миллер, - сказал Агеларре.


Иеронимус проснулся оттого, что Ремедиос трясет его за плечо. Оттолкнул его руку, сел, потер лицо.
- Что случилось?
- Ведьма кричит, - сказал Ремедиос.
Иеронимус прислушался, но ничего не услышал. Однако слуху бывшего солдата поверил, потому встал, машинально подхватил со стола латинскую библию и пошел по коридору, к лестнице, ведущей в подвал.
Ремедиос шел за ним следом, держа горящую свечу в высоко поднятой руке. На ходу Иеронимус спросил:
- Она звала именно меня?
- Она никого не звала, - ответил Ремедиос. - Просто кричала. От страха или боли. Я подумал, что она нуждается в утешении.
- Вероятно, - согласился Иеронимус. - А почему ты сам не зашел к ней?
Ремедиос помолчал, прежде чем честно ответить:
- Я испугался.
Больше Иеронимус ни о чем его не спрашивал.


В камере было пусто.
- Сбежала, - шепнул Ремедиос.
Иеронимус забрал у Ремедиоса свечу и подтолкнул его к выходу.
- Никуда она сбежать отсюда не могла, - сказал Иеронимус. - Не сквозь стену же прошла. Иди спать, Ремедий.
Ремедиос помялся на пороге, а потом дал стрекача.
Иеронимус внимательно осмотрелся по сторонам, поставил свечу на лавку.
- Рехильда, - позвал он.
Женщина выбралась из кучи соломы - под глазами синяки, через все лицо три красных полосы от бича, в волосах сухая трава.
Иеронимус поджал губы, слегка наклонил голову, внимательно рассматривая ее.
- Кто ты? - спросила Рехильда хрипло.
- Иеронимус фон Шпейер, инквизитор.
Она смотрела, широко открыв глаза, как он снимает с себя грубый коричневый плащ, остается в белой рубахе. Годы не прибавили красоты Иеронимусу, но его это не заботило. Он расстелил плащ на полу у ног женщины, неторопливыми, уверенными движениями. Выпрямился, сел на лавку.
Дикий ужас в ее глазах.
- Я пришел забрать твои страхи, - сказал Иеронимус. - Клади их сюда, на плащ.
- А что ты будешь делать с ними? - спросила она.
Иеронимус пожал плечами.
- Спалю в печке, - сказал он.
- А со мной?
Он не ответил.
- То же самое, - сказала Рехильда Миллер. - Спалишь.
- Он приходил к тебе?
Женщина промолчала. Ее начала трясти крупная дрожь, и Иеронимус прикрикнул:
- Успокойся, ты, потаскуха!
Из ее глаз хлынули слезы. Иеронимус брезгливо поморщился - терпеть не мог женских слез.
- Он пришел, но не захотел вызволить меня, - пролепетала Рехильда Миллер. - Он избил меня за то, что я предала его. Это ты заставил меня говорить, ты силой вырвал у меня признание.
- Разве ты говорила не то, что думала? - удивленно спросил Иеронимус.
- Он смеялся надо мной. Он ушел, не простившись.
- Да пошел он в задницу, твой Агеларре, - сказал Иеронимус. - Что тебя так испугало?
- Он проклял меня.
Иеронимус пошевелил ногой свой плащ, расстеленный на полу.
- Блюй, - сказал он. - Ну, давай, выблевывай все страхи, все, что тебя мучает. Все сюда - и я выкину их вон.
Женщина смотрела на монаха, как на сумасшедшего. Она действительно ощутила, как к горлу подступает комок. Иеронимус наблюдал за ней без всякого интереса.
- Тебя ведь тошнит, не так ли? - сказал он.
И не успел он договорить, как ее начало рвать. Прямо на монашеский плащ. Скудной тюремной похлебкой, плохо переваренной рыбой, которую она ела прямо с костями. Потом просто водой. Рехильда давилась и рыдала, а потом устала плакать и постепенно успокоилась. Обтерла лицо.
Иеронимус сидел на лавке все в той же позе.
- Все в порядке? - спросил он как ни в чем не бывало. - Заверни это, не так вонять будет.
Она подчинилась. Она действительно почти успокоилась.
И только когда зловонный сверток исчез в груде соломы, вернулась память и вместе с ней набросился прежний ужас: завтра она умрет.
Но Иеронимус опередил ее.
- Сядь, - велел он.
Она оглянулась по сторонам и села прямо на пол, у его ног.
- Ты плохо слушала отца Якоба, Рехильда Миллер, - сказал Иеронимус. - Трудно винить тебя. Отец Якоб косноязычен, хотя чист душой и, несомненно, является достойным пастырем Оттербахского рудника.
- Избавь меня от проповедей, святоша, - прошептала Рехильда Миллер.
- Я всегда был противником проповедей, - невозмутимо сказал Иеронимус фон Шпейер. - Было сказано Слово, нет смысла передавать его своими словами, которые все равно будут хуже однажды изреченных.
И раскрыл библию.
Начал читать.
Не по-латыни - на своем родном языке. Поначалу Рехильда даже не поняла, что именно он читает. Потом сказала - и ужас ее возрос многократно:
- Это же запрещено!
- Срал я на все, что запрещено, - оборвал ее Иеронимус. - Я хочу, чтобы ты поняла. Если сказанное на латыни слово не трогает тебя, я передам его на языке, который будет тебе понятен.
- Это ересь, - сказала Рехильда, не веря собственным ушам.
И надежда затеплилась в ней.
- Даже ересь может послужить доброму делу, - ответил Иеронимус. - Иначе зачем Бог допускает ее существование?
Он продолжал пересказывать священное писание, на ходу перекладывая его на свой язык. Оба вскоре забыли, где находятся, завороженные книгой. Иеронимус охрип, но даже не заметил этого, заново открывая для себя каждое слово. Он понял, что ошибался, самонадеянно полагая, что знает все четыре евангелия наизусть.
В тюремной камере, где разило прелой соломой, блевотиной, потом, на лавке из неструганых досок, при свете маленькой свечки заново рождались великие слова. Монах читал, ведьма слушала.
Потом не стало ни монаха, ни ведьмы.
Selig sind, die ihre Kleider waschen, dass sie teilhaben an dem Baum des Lebens und zu den Toren hineingehen in die Stadt.
Draussen sind die Hunde und die Zauberer und die Unzuchtigen und die Morder und die Gotzendiener und alle, die die Luge lieben und tun.
Слово "Zauberer" разрушило странное состояние полусна, полуяви, напомнив о том, что происходит на самом деле.
Камера.
Ведьма.
Инквизитор.
Библия, прочитанная на немецком языке. Искаженная.
Агеларре, должно быть, помирает со смеху.
Иеронимус отложил книгу, прокашлялся и понял, что сорвал голос. Первый солнечный луч уже проник в город, гуляет по начищенным медным сковородкам Доротеи Хильгерс, золотит солому в растрепанных волосах Рехильды Миллер.
Рехильда спала на полу у ног Иеронимуса. И когда он увидел ее прекрасное умиротворенное лицо, он заплакал.


"Дабы обвиняемая Рехильда Миллер из Раменсбурга спасла свою душу и миновала смерти ада для души, мы пытались обратить ее на путь спасения и употребляли для этого различные способы. Однако, обуянная низкими мыслями и безнадежно совращенная злым духом, означенная Рехильда Миллер предпочла скорее быть пытаема ужасными вечными мучениями в аду и быть телесно сожженной здесь, на земле, преходящим огнем, чем, следуя разумному совету, отстать от достойных проклятия и приносящих заразу лжеучений и стремиться в лоно и к милосердию святой матери-церкви. Так как церковь Господня ничего более не знает, что она еще может для обвиняемой сделать ввиду того, что она уже сделала все, что могла, мы присуждаем означенную Рехильду Миллер к передаче светской власти, которую нарочито просим умерить строгость приговора и избегнуть кровопролития".

Comments to:: velvetvamp@nightmail.ru

Ukrainian Gothic Portal © 2000-2001